Вера Полозкова в своём интервью подробно рассказывает о том, как разрушались её отношения и что она пережила в браке. Цель разговора — поделиться опытом, который она сама определяет как абьюз. Но если отойти от эмоционального нарратива и рассмотреть историю через призму системной семейной терапии и теорий личности, картина становится сложнее и глубже.
Этот случай — не просто рассказ о боли, а наглядный пример того, как семейная система может войти в кризис, когда личностные особенности, роли и ожидания внутри пары приходят в противоречие.
Что такое абьюз — и как его понимают участницы интервью
Уже в начале беседы звучит определение:
«Никакой нормальный человек до встречи с абьюзером не знает, что такое абьюз настоящий…» (05:52)
Полозкова говорит о боли, контроле и наслаждении властью одного человека над другим.
Абьюз, по её словам, — это удовольствие от страдания другого.
Она отмечает, что это не случайная грубость, а осознанное нарушение чужих границ:
«Ты не можешь поверить, что это происходит, потому что тебе казалось, что так нельзя» (06:23).
Но уже в этих словах звучит смещение смысла. Абьюз в клиническом понимании (по Дональду Даттону, The Abusive Personality) — это не просто обида или неуважение. Это устойчивая система контроля, в которой одна сторона систематически лишает другую автономии, самооценки и права на выбор.
В истории Полозковой этого признака нет: есть конфликты, эмоциональные взрывы, усталость и разочарование — но не тотальный контроль.
Не абьюз, а системный конфликт
Если рассматривать рассказ с точки зрения семейной системной терапии, становится видно: семья разрушилась не из-за тирании, а из-за жёстких и несовместимых правил.
По словам самой Полозковой (13:00–17:00), изначально они с мужем договорились:
«Он — ритм-секция, я — солист».
Она зарабатывает, он ведёт быт.
Семейная система выглядела устойчивой — пока оставалась прежней.
Кризис начался, когда родился ребёнок.
«Началось почти сразу, как родился ребёнок мой» (11:15).
«Мы превратились в родителей просто» (23:13).
Это классическая точка перехода: старая структура ломается, появляются новые роли — но система не успевает перестроиться.
По Вирджинии Сатир, семья должна в этот момент пройти через переопределение правил, иначе прежние ожидания становятся ловушкой.
Полозкова говорит:
«Я содержала семью из семи человек» (18:24).
«Он не предпринимает попыток взять расходы» (31:43).
То, что раньше было добровольным выбором (“я зарабатываю, он дома”), превращается в источник обиды.
По Анне Варга, это типичная дисфункция правил — они перестают отражать реальность, но продолжают работать как требование.
Роли и границы: где произошёл сбой
Муж устанавливает чёткие бытовые границы:
«Можно было бы тарелочку убрать вовремя» (22:13),
«Я тебя не обслуживаю» (44:54).
Она же настаивает на эмоциональной вовлечённости, признании и совместной радости.
«Он не выходит к гостям, когда я привожу друзей» (19:59).
Это не “холодность” и не “абьюз” — это несовпадение эмоциональных языков.
Он выражает заботу через порядок, она — через эмоциональную связь.
Оба чувствуют, что их не слышат.
Границы семьи тоже нарушены:
«Родители обещали помогать, но не помогали» (17:11).
«Мне казалось, что есть на кого опереться» (28:14).
Система зависела от внешних фигур — родителей, нянь, помощников.
Когда внешняя опора исчезла, семья не выдержала внутреннего давления.
Личностные акцентуации: как характер превращается в конфликт
По классификации Карла Леонгарда, в этой паре столкнулись два типа характера, которые усиливают друг друга.
Она — демонстративная, инфантильная, аффективно-лабильная
- стремится к вниманию, признанию, драматизирует происходящее;
- перекладывает ответственность (“патовая ситуация без няни”);
- колеблется между восторгом и отчаянием;
- строит роль жертвы и обвиняет партнёра.
Он — педантичный, ананкастный, застревающий
- навязчиво держится за порядок, контроль, договорённости;
- не умеет гибко перестраиваться, раздражается от хаоса;
- застревает на старых обидах, уходит в депрессию.
Вместе они создают классический паттерн “преследователь — избегающий”:
она эмоционально атакует, он замыкается.
Каждый укрепляется в своей роли и подтверждает образ другого:
она — “жертва”, он — “агрессор”.
Почему всё дошло до фразы «Я жила в аду»
В интервью звучит (1:10:33):
«Ты в аду. У меня всё хорошо», — говорит муж.
А она добавляет:
«Да, я жила в аду».
Но если рассматривать контекст, становится ясно: “ад” здесь — не описание внешнего насилия, а переживание внутреннего коллапса системы.
Семья, где никто не может быть собой, где роли жёстко заданы и где нет места спонтанности, действительно превращается в ад — но не потому, что один оказался жестоким абьюзером, а потому что система перестала быть функциональной.
Как можно было выйти из этого круга
Вирджиния Сатир и Анна Варга предлагают пути, которые могли бы изменить динамику:
- Восстановить конгруэнтность — говорить прямо о чувствах, не через истерику или сарказм.
- Пересмотреть правила семьи — не держаться за старые договорённости, а адаптировать их.
- Укрепить супружескую подсистему — не растворяться в детях и не ждать спасения от родителей.
- Учиться слышать: не искать виновного, а искать решения.
И главное — перестать использовать слово “абьюз” там, где речь идёт о болезненной, но взаимной динамике.
Вместо вывода
История Полозковой — не про зло и жертву, а про сломанную систему, где оба человека по-своему страдают и защищаются.
Она — через слёзы, публичность и жалобы.
Он — через молчание, раздражение и уход в себя.
Это не оправдание и не обвинение. Это описание механизма, который можно понять и изменить.
Семейная система не рушится внезапно — она трещит там, где чувства заменяются ролями, а партнёры пытаются быть “правыми”, а не близкими.
И, может быть, иногда стоит задать себе вопрос не “кто абьюзер?”, а “что в нашей системе перестало быть живым?”
Напоминание: если вам нужна помощь в вопросах семейных отношений и отношений вообще, можно получить ее здесь: https://club.olgareinholdt.ru/start
